С приятным механическим выдохом кресло откидывается назад. Яркий свет лампы направлен в сторону и не мешает. Пахнет цветами и стерильным металлом. Тихая музыка. Сергей двигает ногами, удобно устраивается и закрывает глаза.
Два раза в год, по графику: терапевт, кардиолог, стоматолог. Тело Сергей держит в порядке — бег по утрам, фитнес, питание, диагностика. За этим он следит. Обслуживает.
Стоматолог постукивает зеркальцем по его зубам, останавливается. Отъезжает на стуле, разворачивает к Сергею монитор.
— Посмотрите. Жевательные.
На экране — его собственные зубы, крупно. Там, где должны быть бугры, гладкие плоскости, будто прошлись наждачкой.
— Стискиваете по ночам. Стачиваете. За полгода ушло заметно. — Врач говорит буднично. — Бруксизм. Обычно от нагрузки.
— Хм.
— Нервничаете в последнее время?
Утром позвонили: ночью умер Гусев. Инфаркт, во сне. Пятьдесят два года. Свой первый цех Сергей арендовал в его помещении. В четверг они сидели рядом на встрече в администрации. Гусев смеялся и рассказывал про новый склад под Пышмой.
Гусев следил за собой. Всё как у Сергея. Не помогло.
Он смотрит сквозь стоматолога. Мышцы шеи деревенеют и кольями упираются в затылок. Как утром после звонка. Кресло перестаёт быть удобным. Лицо остаётся ровным.
— Нет, — говорит Сергей. — Всё нормально.
— Точно? С утра челюсти не сводит, головная боль?
— Нормально. — Сергей двигает шеей, садится прямее. — Что с этим делать?
Стоматолог смотрит на него на секунду дольше, чем нужно. Потом кивает, не настаивает. Через это кресло прошло немало таких. Они всегда отвечают: «Нормально», даже когда крошатся зубы. Он к этому привык. Эти проблемы решаются в другом кабинете или не решаются. Он выписывает силиконовую капу на ночь, объясняет, как носить.
Сергей кивает, берёт коробку. Расплачивается, выходит к машине. Снова замечает шею. Двигает головой. Проводит языком по зубам. К шее он привык. Что делать с зубами он пока не знает — для него это новость.
***
В кабинете стоматолога голос Сергея два раза повторил: «Нормально». Его зубы говорили другое. Он снова поверил голосу.
У Сергея осталось два состояния. Первое — вот это: ровная нейтральность, как поверхность воды, которой давно ничего не касалось. Ни снаружи, ни изнутри. Второе — короткий холодный гнев, который быстро гаснет.
Между этими двумя — ничего. Туда давно ничего не приходит. Грусть, если ей положено было прийти, приходит как лёгкое раздражение. Страх — как собранность. Тревога — как зуд: надо что-то делать, неважно что.
Всё живое, что есть между гневом и пустотой, — заперто. Оно никуда не делось — его задавили в тело. Оно копится там. Нарастает. Ждёт.
***
Сорок два года назад. Двор пятиэтажки. Лето. Серёже пять лет.
Велосипед «Орлёнок», тяжёлый, большой — взяли ему на вырост. Папа сказал: «Мужской аппарат». С того момента Серёжа больше не прикасался к своему «Дружку» с третьим колесом.
До нижней педали «Орлёнка» Серёжа дотягивается только носком, приходится тянуться и переваливаться с одного бока на другой. Он разгоняется по асфальту к шестому подъезду, туда, где папа чинит машину.
Очень хочется, чтобы папа его видел, как он может, как он быстро едет. Серёжа большими глазами смотрит на широкую спину отца, стоящего перед поднятым капотом «копейки» и что-то тщательно протирающего тряпкой. Он набирает полную грудь воздуха и первое «па…» в слове «папа» разносится по летнему двору звонким эхом.
Переднее колесо ловит камень. Руль выворачивает. Серёжа летит через раму. Ладони скользят по траве газона. Правое колено бороздит асфальт, левое — рыхлую землю.
Долю секунды ничего нет. Только звенящая рябь в голове. Сквозь неё Серёжа видит своё разодранное колено. Глубокие борозды, в которые забилась грязь и мелкие камешки. Из-под грязи густо проступает кровь.
Он не помнит, как снова набирает полную грудь. Серёжа кричит то же самое слово. На весь двор. Изо всех сил. Ему больно, страшно и нужно, чтобы пришли.
У «копейки» отец слышит шум падения и крик. Он поворачивается и видит велосипед, криво лежащий на боку, потом — сына, замершего на газоне. Видит его глаза, распахнутые страхом, искривлённый болью рот с тонкими ниточками слюней.
Он идет к сыну. Не спеша. Вытирая руки тряпкой. Подходит. Смотрит на колено. Смотрит на лицо Серёжи.
И Серёжа, уже набравший воздух для очередного крика, вдруг не может выдохнуть. Воздух застревает пробкой. То, что сейчас сделает папа, гораздо важнее его боли и страха. Этому нельзя мешать.
Отец садится на корточки. Близко. Тряпка в его руке случайно касается окровавленного колена.
Серёжа застывает и глубоко дышит широко открытым ртом. Последние слёзы выкатываются из глаз, прикованных к лицу отца.
Отец кладёт руку на плечо. Сжимает. И коротко улыбается. Так встречают своих.
— Молодец. Мужики не плачут.
Поднимается. Протягивает руку. Открытая ладонь отца — вся в жёстких буграх и чёрных линиях — смыкается на тонких пальцах сына. Серёжа не замечает, как оказывается на ногах. Он замечает, как отец отворачивается и идёт обратно к машине.
Серёжа стоит один посреди двора. Колено горит так, что в глазах темнеет. Серёжа не кричит. Не плачет.
Он переступает с одной ноги на другую — раз, другой, — чтобы боль растеклась по телу и в колене стало потише. Так чуть легче.
***
Тело только что выучило новое правило: если выпускать нельзя — распредели и держи.
Подпись поставлена. Серёже пять. Читать он только учится. Но это условие Сделки он знает наизусть.
***
После стоматолога Сергей решил не возвращаться на работу и сразу поехал за город. Дом, три этажа, рядом река. Три года назад из него ушла Марина. Забрала с собой привычные звуки и оставила тишину.
На кухне Сергей открывает холодильник, берёт бутылку виски, садится за стол, наливает. Делает большой глоток. Смотрит в одну точку. Ждёт. Раньше после первого глотка сразу становилось ровнее, теплее. Лишнее отступало. Сейчас не отступает ничего. Делает второй. Ждёт. То же самое. Смотрит на бутылку.
Тихо. Так же тихо, как было за этим столом тогда.
За год до ухода Марина села напротив. Он работал. Она сказала после паузы:
— Серёж. У меня к тебе вопрос.
Он ответил, не отрывая глаз от экрана ноутбука:
— Срочно? О чём?
Она молчала. Он чувствовал её глаза, её ожидание — и продолжал печатать.
— Неважно. Потом.
«Потом» не настало. Она не вернулась к вопросу — ни через неделю, ни через месяц, ни перед тем, как уйти.
Сейчас, глядя на пустой стул, Сергей пробует представить, что она хотела спросить. Перебирает — и не может найти. Он не забыл. Чтобы найти — сначала надо увидеть. А он не видит — ни тогда, ни сейчас.
***
В начале знакомства он говорил. Много, ярко, увлекательно. Слушал её до самого утра. Разный был, живой. В это Марина и влюбилась.
Потом год за годом слов становилось всё меньше, а быта в них всё больше. Она выходила замуж за того, кто хотел говорить и слушать, а жила с тем, кто отвечал «о чём», не поднимая глаз.
Марина не знала об этом, но в первый же месяц знакомства она зашла с Сергеем на ту глубину чувств, на какую он был способен.
Она думала, что это глубокое море, и ждала, что однажды они нырнут. Нырять было некуда: она достала до дна в самом начале.
И всё равно она тянулась к нему. Но однажды перестала и не заметила разницы.
Три года назад Марина ушла.
Тишина, которая тогда повисла над этим столом, с тех пор стоит во всём доме.
***
Виктор в кабине. Газель с перегрузом — шесть паллет облицовочного кирпича, к восьми утра должны быть в Тагиле. Темно. Трасса пустая, фары выхватывают мокрый асфальт и лохматую обочину. Радио он выключил час назад.
В голове — рваная разделительная полоса мыслей:
— До Тагила двести. Загрузку бы взять. Перекус после Ляли.
— Бак половина. Обратно впритык.
— Пять рублей заправиться. До аванса нет. За рейс восемь. За срыв минус половина.
— Обойдусь без перекуса.
В правом боку тянет третий месяц, отдаёт в поясницу на каждой кочке. Виктор знает, что надо бы к врачу, и знает, что не пойдёт. Встанет он — встанет газель. Встанет всё.
Телефон на торпеде дрожит и ползёт. Он слегка сбрасывает скорость. В это время не звонят. Жена. Таня. Берёт.
— Вить. Маму твою в больницу увезли. Сердце. В реанимации пока.
Связь рвётся. Он съезжает на обочину. Останавливается. Перезванивает.
Таня повторяет — спокойно, она умеет, медсестрой работает: «Сердце, бригада быстро забрала, в реанимации сейчас, состояние пока сложно сказать, дежурный кардиолог мой знакомый, обещал лично глянуть».
— Понял, — говорит Виктор. — Понял. Груз довезу и сразу к ней.
— Может, развернёшься?
— Не разгрузившись — нельзя. К восьми ждут. Довезу и сразу.
Молчание в трубке. Таня не спорит. Она тоже знает: доставку срывать нельзя, за срыв вычтут, кредит через неделю. Она просто молчит. В этом молчании — всё, что она сейчас может.
— Ты сама-то спать ложись, — говорит Виктор. — В больнице же. Подлатают.
Кладёт телефон обратно на торпеду.
Нога сама уходит с тормоза. Рука втыкает передачу. Газель выкатывается обратно на трассу. До Тагила двести, разгрузка в восемь, обратно триста, потом больница.
Виктор начинает считать, во сколько будет у матери. И в этом счёте ему легче, чем в той секунде, когда Таня сказала «сердце».
Голова не знает, куда деть «сердце». А куда деть километры — знает. И кладёт туда.
В правом боку тянет — резче обычного. Боль смыкается в острое лезвие. Виктор начинает медленно и неглубоко дышать, вытянув губы. Отпускает. Он едет.
«В больнице же. Подлатают». Эту фразу он повторяет почти каждый километр до Тагила. Не замечая. Она удобная. Она разрешает не разворачиваться.
Трасса, словно мышца, ритмично напрягается обгонами и расслабляется пустыми участками. В голове снова пульсирует сводка: километры, бензин, адреса, рубли.
Новость про сердце уже легла в этот ряд, между топливом и километражом. И оттуда не поднимается. За всю дорогу мама ни разу не встала перед ним как мама — только точка на карте, куда он подъедет, после разгрузки.
Так ехать можно. По-другому он не умеет.
Не доезжая до Тагила, Виктор сворачивает на заправку. Три фуры на стоянке, у одной провис тент. Останавливается в дальнем углу, глушит двигатель.
Машина щёлкает, остывая. Слышно ветер. Слышно трассу. Слышно собственное дыхание. Пока ехал — не было слышно.
На приборной панели горит время: 6:17.
Он смотрит в темноту за стеклом. Мать в реанимации. Он сидит на заправке, в трёхстах километрах.
Между двумя этими вещами нет того, что Виктор мог бы почувствовать. Глаза сухие. Никакого позыва — ни заплакать, ни позвонить, ни развернуться. Он по привычке начинает искать, что посчитать — километры, часы, деньги, — но считать нечего. Он всё посчитал.
Пошёл снег — мягкий, сухой. Ложится на ещё тёплое лобовое стекло. Тает, сползает каплями. На холодных краях, там, где не хватает тепла, не тает. Остаётся. Набирается.
Кабина остывает. Уплотнитель двери с глухим свистом пропускает ледяной ветер. Пальцы начинает покалывать. Он не заводит, не включает печку. Сидит.
На том месте, где у другого был бы крик, у Виктора — ничего.
Почти ничего.
Один раз за эту ночь что-то поднимается изнутри к горлу — быстро, тугим комом, непонятное. Застревает. Виктор судорожно перехватывает руль липкими ладонями, вытягивает шею, задирает подбородок. Он сглатывает. Глубоко, помогая всем телом, как глотают, чтобы не вырвало.
То, что поднималось, уходит обратно вниз. Оседает в животе. В правом боку. Лицо возвращается как было. Через пару дыханий всё ровно.
Он сидит. Снег ложится и стекает каплями, ложится и копится. Сколько он так сидит — не считает. Забыл. Потом поворачивает ключ. Заводит. Выезжает на трассу. Тагил близко, разгрузка в восемь, назад триста, потом больница. У матери — к обеду.
***
То, чему запрещен выход через слова и эмоции, мужчина переводит в действия. Смятение идёт в задачи, тяжесть — в график, горе — в логистику.
Виктор всю ночь держит руль, а руль держит его.
Со стороны похоже на силу: человек, которого ничто не валит, в самый трудный час собран и занят.
Внутри — это не сила. Это единственное оставшееся место, куда мужчина под Сделкой может деть то, для чего нет слов.
***
Поздно вечером. Сергей снова берёт телефон, открывает контакты, доходит до младшей. Палец над именем.
Думает: «Что сказать?»
И в этот раз, за секунду до касания экрана, он ловит не мысль даже — оторопь. Пробует вспомнить, когда последний раз говорил кому-нибудь из близких что-то, кроме дела или заготовок. Не «ага», не «сколько нужно?», не «звони, если что». Что-нибудь своё, живое. Дочери. Марине. Друзьям. Кому угодно.
И не может вспомнить. Не потому, что давно. Потому, что, кажется, такого не было вообще.
***
Серёжа в пять лет не закричал. Переступил с ноги на ногу и удержал.
Сорок два года спустя держать уже не нужно. Голос, которым говорят то, что внутри — недоступен. Слова для этого забрали давно. Раньше, чем он научился читать.
Это второе условие Сделки. Терпи. Не выпускай. Не плачь. Не жалуйся. Сжимай зубы.
***
Сергей откладывает телефон. Смотрит на коробку с капой — той, что нужна, чтобы по ночам не стирать зубы. Убирает в ящик стола. Слушает, как щелкает механизм доводчика.
То, что он сегодня не выпустил, не делось никуда. Оно осталось в нём. Ждёт, когда он уснёт.
Завтра в шесть он встанет, пробежит свои километры, проведёт совещания, закроет задачи. И в этом движении оно его не догонит.
До вечера.