Виктор стоит на кухне у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. В ладонях тёплая, но уже пустая чашка. За окном — двор. Единственный фонарь тускло освещает кривые мусорные баки. Ноябрьская темнота в шесть вечера. Слышно, как в квартире сверху опять двигают мебель. Рывками.
— Пап.
Виктор вздрагивает, выпрямляется, но не оборачивается. Сын вошёл бесшумно, как умеют восемнадцатилетние.
— Что, Матвей.
— Дай пять тысяч.
Виктор оборачивается. Матвей стоит в проёме — худой, босиком, в мятой футболке. Телефон в руке.
— На что?
— Надо.
— На что надо?
— Просто надо, пап.
Виктор молчит. Смотрит. Между ними — три метра кухни и тридцать три года. Он знает, что сейчас должен спросить ещё раз и это станет началом. Началом того, куда ему сейчас не хочется.
Жена позавчера говорила, подойдя близко, почти шёпотом, хотя Матвея не было дома: «Он ставки какие-то делает. Говорит — это спорт». Она сказала «спорт» так, будто это слово обожгло ей рот. Он тогда кивнул и не сказал ничего, потому что не знал, что сказать, и потому что был уставший с рейса.
— На спорт? — спрашивает Виктор. И аккуратно ставит чашку на подоконник, освобождая руки.
— Чего?
— Ставки?
Взгляд Матвея упирается в глаза отца, отскакивает и начинает бегать по комнате. Лицо меняется на секунду, как бывает, когда человек не успевает спрятать.
— Это не ставки. Это аналитика. Там процент.
— Какой процент?
— Семьдесят два.
Матвей опускает глаза и перекладывает телефон в другую руку.
— Семьдесят два процента?
— На длинной дистанции.
Виктор смотрит на сына и пытается увидеть себя в восемнадцать. Не похож. Тот был коренастый, плотный, уже работал на пилораме. Этот — лёгкий, с длинной шеей, молоток в его руке выглядел бы случайностью. И всё равно — есть в нём что-то от него. Что-то он передал.
— Слушай меня, — говорит Виктор. Тихо. Не повышая. — Никаких ставок. Никакой аналитики. Завтра идёшь по объявлениям. Грузчиком, в магазин, куда угодно. Сидеть на жопе и щёлкать кнопки — это не работа.
— Я ищу.
— Ты не ищешь. Ты в телефоне.
— Пап, ты не понимаешь.
— Я всё понимаю. Соберись. Хватит. Мужик должен зарабатывать. Не приносишь — не мужчина.
Матвей замирает. Глаза застыли на отце. Лицо меняется и больше не прячется.
И тут Виктор слышит свои слова со стороны — как чужие. На мгновение в шее становится холодно. Он не понимает, откуда сквозит. Форточка закрыта.
Сын отводит глаза, резко тянет носом, сглатывает. Виктор наблюдает, как кадык уходит высоко вверх, а потом с размаху ударяет о ворот футболки. Матвей молча разворачивается и идёт обратно в свою комнату.
Слышно, как закрылась дверь. Не хлопнула. Тихо закрылась.
Виктор отворачивается к окну. Чашка на подоконнике стала холодной. Он не помнит, как её туда поставил. За окном — двор. Сверху рывками двигают мебель.
***
Эта же кухня. Эта же квартира. Сорок семь лет назад.
Маленький Витя выбежал из кухни и стоит в коридоре перед открытой дверью в тёмный подъезд. Ему четыре. На нём колготки и пушистый свитер, связанный бабушкой. Отец только что вошёл. Он огромный. Его спецовка с чёрными пятнами на рукавах пахнет, как ржавые качели во дворе после дождя. И на ощупь она такая же.
В руке у отца белый конверт.
— Маш, — говорит отец, закрывая дверь.
Он не смотрит на Витю.
Мама выглядывает из кухни. Она в платье и фартуке. На руках светлые пятна от муки — она печёт. Отец, не разуваясь, проходит на кухню и молча кладёт конверт на середину стола.
Мама быстро вытирает руки о фартук, берёт конверт, открывает и достаёт деньги. Считает. Купюры свежие, синие и красные. Считает второй раз. Поднимает глаза на отца. Широко улыбается. Кивает.
Отец внимательно смотрит на улыбку мамы. Его жёсткое лицо разрезают морщины ответной улыбки.
Витя остановился в проёме и наблюдает. Он не понимает, зачем считают и почему это важно, но видит, что важно.
Отец смотрит на маму. Мама смотрит на деньги. Потом отец опускает глаза и видит Витю.
— Сын.
Витя подходит. Что-то мешает ему попроситься на руки, как обычно.
— Видел, как мать считала?
— Видел.
— Запомни. Принёс — посчитали — кивнули. Это и есть настоящий мужик. Понял?
Отец кладёт ладонь ему на голову. Ладонь тяжёлая, она давит, заставляет смотреть в пол и закрывает от Вити всё вокруг. Витя стоит, не двигаясь. Он чувствует, что нельзя пошевелиться, пока ладонь не уберут.
Подпись поставлена.
Витя не умеет читать. Через год научится. Сделка уже заключена.
***
Это первое условие Сделки. Зарабатывай. Приноси. Обеспечивай.
Не приносишь — не мужчина. Не половина мужчины, не часть, не «пока что». Никто.
***
Пятница. Сергей сидит в своём кабинете. На часах десять вечера. В офисе давно никого нет, только дежурный свет и шёпот вентиляции. На столе — открытый ноутбук, в ноутбуке — коммерческое предложение для контрагента из Тюмени. Очень крупный жилой комплекс. Поставка облицовочного кирпича, гипсокартона, утеплителя — всего 58 позиций. Большой клиент. Он ведёт его сам. КП можно было править в понедельник. Сергей правит его сейчас.
Он проверяет восьмой лист уже в третий раз. На листе — товарные позиции и цены. Цены он знает наизусть. Он не правит цены. Он правит шрифт в примечаниях к таблице — Calibri десятый или Calibri одиннадцатый. Уже минут десять. Меняет. Смотрит. Снова меняет.
В углу экрана мигает иконка чата. Не открывает.
Раньше он любил эти ночи. Тогда был азарт — собирать документ как план атаки, ловить конкурентов на цене, считать маржу, отрабатывать возражения. Он преследовал добычу.
Сейчас он не помнит, когда последний раз чувствовал в этом хоть что-то живое. Где-то между четвёртым и пятым десятком всё, что было живым, превратилось в механический повтор. В жизнь на круиз-контроле с редкими остановками. Он не заметил, как это произошло. И никто не предупредил.
Он откидывается, поворачивает голову, смотрит в окно сквозь своё отражение в стекле. Сорок первый этаж. Екатеринбург ночью. Фонари вдоль Малышева, чёрная Исеть, дальше — окраины, заводы, лес. Всё уходит в темноту.
Сергей возвращается к КП. Меняет Calibri десятый на Calibri одиннадцатый. Смотрит. Меняет обратно.
Бросает взгляд на шкаф в углу. Отводит глаза. Начинает покачиваться в кресле. Задумчиво скребёт подбородок. Потом одним движением встаёт, подходит к шкафу и наливает виски.
Возвращается за стол с бокалом. Делает глоток. Морщится.
Думает: «Пиво бы».
Думает: «Домой пора».
Думает: «Ещё пару минут».
Делает большой глоток. Уже нормально.
Думает про дочерей — старшая в Петербурге, в Бонче, у неё через месяц сессия, надо позвонить.
Младшая в Швейцарии. Ей семнадцать. Неделю назад прислала фотографию с подъёмника в Церматте. Он ответил: «Красиво». Она ничего не ответила. Больше фотографий не было.
Думает: «Младшей завтра позвоню».
Думает: «Тогда уж и старшей».
Думает: «Завтра суббота, точно позвоню».
Открывает чат с друзьями. Проматывает до последнего сообщения. Бывший партнёр выложил фотографию со своей яхты в Турции. Сергей увеличивает фотографию, рассматривает корму, штурвал, улыбающееся лицо. Закрывает чат. Открывает чат. Он пытается нащупать в себе хоть какую-то реакцию — радость, зависть, злость. Закрывает чат.
Возвращается к таблице.
***
Зарабатывай — не как условие. Как движение, которое не может остановиться, потому что остановка — это то, чего нельзя.
Если бы Сергея заставляли — он бы сопротивлялся. Его никто не заставляет.
Жена ушла три года назад, тихо, без скандала, всё обговорили как взрослые. Как чужие. Дочери на содержании, ни на чём не настаивают. Партнёры довольны. Налоговая довольна. Тренер в зале доволен.
И всё-таки в десять вечера он один в офисе и не уходит.
***
В дверь стучат.
Сергей вздрагивает. Он не слышал, как кто-то прошёл по коридору. Смотрит на бокал с тонкой полоской виски, убирает в стол.
— Войдите.
Заходит Илья. Ему двадцать четыре, второй год в компании, менеджер по продажам, челябинское направление. В мятой рубашке. Под глазами тени, которые Сергей замечает впервые.
— Сергей Петрович, я увидел свет, думал, никого. Доверенность забыл подписать. Можно?
— Давай.
Илья кладёт два листа на стол. Сергей подписывает, не читая — он знает, что там. Илья берёт листы. Не уходит. Стоит.
— Что-то ещё.
— Я… можно вопрос. Это по следующей неделе. У меня сын родился во вторник.
— Поздравляю. Кто?
— Мальчик.
Сергей берёт со стола ручку. Кладёт на то же место. Кивает. Смотрит на ручку.
— Спасибо. Он такой… — Илья замолкает. — У меня там в графике три встречи в Копейске со среды. Я подумал, может, можно…
— Что?
— Перенести на неделю.
Сергей перестаёт смотреть на ручку и смотрит на Илью. На мятую рубашку, на тени под глазами, на подрагивающие листы бумаги в руке.
Сергею хочется сказать: «У тебя сын родился — наследник. Конечно, переноси». Хочется сказать: «У меня самого две дочки, я помню эти первые недели». Хочется сказать: «Ты побудь с ним побольше — потом не нагонишь». Всё это есть у него внутри.
Он говорит:
— Илья. Слушай. Я тебя понимаю. Но смотри. Когда у меня старшая родилась, я через два дня улетел в Омск, на переговоры. Две недели там сидел. Жена тогда плакала. Сейчас старшая в институте, всё нормально. Дети растут одинаково, рядом ты или в командировке. А эти переговоры — это серьёзно. Это твоё лицо в отрасли и твоё будущее. Соберись. Надо ехать. Вернёшься, возьмёшь денёк, побудешь дома. Договорились?
Илья кивает сразу, но отвечает с заминкой. Негромко.
— Да, хорошо.
— Молодец.
Илья выходит. Сергей сидит. Чувствует — что-то неприятное, холодное, как сквозняк. Не понимает, что именно. Достаёт бокал, допивает виски.
Через минуту забывает.
***
У Сергея нет сына. По крови Сделку передавать некому. Илья оказался ближе всех.
Это не значит, что Сергей должен был отпустить Илью к ребёнку, а Виктор — сделать что-то другое. Не в этом дело.
Это значит, что они не различили, чей голос звучал в тот момент. Если бы различили — могли бы сами решать, какой ответ дать. Но ответ дала Сделка. Вместо них.
***
Суббота. Семь утра. Вчера перед сном Сергей отключил будильник. Дом за городом, утренний свет в спальне, лёгкий гул тишины в ушах. Он лежит на спине, глаза смотрят в натяжной потолок — ровная, матовая гладь. Сергей чувствует, что уже давно не моргал, что медленно дышит ртом и что внутри — спокойно. Кончики пальцев правой руки начинают гладить ткань простыни.
Думает: «Сегодня — не работаю».
Это решение он принял в четверг: «Так нельзя. У всех нормальных людей суббота — это суббота. А у меня — шестой рабочий день».
Сегодня — не работаю.
Он встаёт. Не торопясь, варит кофе. Открывает дверь на террасу — волна холода накатывает по ногам. Ноябрь.
В саду ландшафтный дизайн проиграл осени. Только клён Гиннала, багровый, как пламя, продолжает согревать дальний угол участка. Сергей не помнит, когда подходил к нему в последний раз. Кажется, при жене.
Накидывает куртку. Берёт кружку. Выходит. Садится. Отхлёбывает.
Тихо.
Через пять минут — слишком тихо. Он возвращается в дом. Включает телевизор фоном, не слушая. Берёт книгу с полки — ту, что подарил коллега на день рождения, что-то про дзен и долгожителей Окинавы.
Открывает на закладке. Читает абзац. Не помнит, что прочёл. Закрывает.
Восемь утра. Он берёт ноутбук — «только почту гляну, ничего такого, просто проверю».
В почте — письмо от Ильи, отправлено в шесть сорок утра: «Сергей Петрович, поговорил с женой, еду по графику, всё успею».
Думает: «Молодец, услышал». Открывает коммерческое — проверить цены. Открывает калькуляцию. Открывает чат с подрядчиком.
В два часа дня он по-прежнему за ноутбуком. Книгу про дзен он больше не открывал.
Через час Сергей замечает, что рука лежит на телефоне. Открывает контакты. Прокручивает к имени младшей дочери. Швейцария. Семнадцать лет.
Он держит телефон. Смотрит на палец над её именем.
Думает: «Что сказать?»
Думает: «Как дела? Как горы?»
И слышит весь разговор наперёд. Он спросит — она начнёт рассказывать. Он скажет: «Ух ты». Потом: «Да ну». Потом: «Ага». Минут десять. В конце: «Звони, если что». Положит трубку.
Думает: «Во вторник переговоры с Тюменью, в среду Илья, в четверг дожать подрядчика».
Думает: «Вечером. Вечером позвоню. Точно».
Кладёт телефон. Возвращается к таблице.